Режиссер Владимир Андреев Я иногда бываю упрямым и неразумным

– Владимир Алексеевич, скажите, что чувствует человек в день столь солидного юбилея?

– Я чувствую, что жизнь – этот бесконечный сюжет – продолжается. И у меня есть единственное желание не просто существовать, а что-то еще сделать, чтобы меня поняли. Особенно захотелось работать после того, как мы пережили этим летом жару и пожары. В это лихолетье возникали тревожные мысли…

– В юбилей принято вспоминать хорошее. Вы помните, например, свой первый спектакль?

– Мне было года два с половиной, бабушка привела меня в красный уголок и сказала: «Вот я вам привела внука, чтобы он участвовал в новогоднем представлении». Мне дали роль Ветра. Бабушка наклеила газетные полосы на дядину рубаху, обсыпала их серебряной пылью, и я крутился на сцене до тех пор, пока голова не закружилась и я не грохнулся.

– Но все же когда ощутили в себе тягу к театру?

– Это произошло довольно рано. На школьных вечерах я переиграл все миниатюры Чехова. Помню, на экзамене по химии мне задали вопрос по поводу производства серной кислоты камерным способным. А член комиссии, учитель физики, обернулся к преподавателю по химии и сказал: «Ну что ты к нему пристаешь со своим камерным способом, может быть, он о камерном театре мечтает?!» Одной из первых, кто меня благословил на занятие театром, была великая русская актриса Варвара Николаевна Рыжова. Еще школьником я оказался у нее в доме и много читал наизусть. Рыжова сказала: «Тебе надо учиться, ты будешь Простак, комедийный Простак, будешь играть в пьесах Островского и что-то из Тургенева». А ее сестра сказала: «Нет, Варя, я думаю, что он будет Молодой герой». Они спорили-спорили, а потом, строго глядя на меня, сестра Рыжовой сказала: «Вот вы говорите, что очень любите театр, а очень важно, чтобы театр полюбил вас». На экзамене в ГИТИСе я читал рассказ Чехова «Злой мальчик». И вдруг из зала раздается: «Молодой человек, ну почему же вы читаете Чехова и все время прибавляете какие-то междометия?» Это была заведующая кафедрой актерского мастерства. А я был вдохновлен, мне казалось, что все получается прекрасно. Но к ней повернулся Андрей Михайлович Лобанов и сказал: «Будьте любезны, дайте ему дочитать. Как получается, так пусть и читает до конца». Я был ему благодарен. И действительно меня взяли.

– Я знаю, что после института вас приглашали многие театры, почему выбрали Театр Ермоловой?

– Из любви к учителю. Режиссер Лобанов меня взял в этот театр, когда я был еще студентом. Сначала были маленькие роли, потом в спектакле про колхоз я играл смешного человека, счетовода Анисимова. Я выходил в одной сцене с подушками, и там у меня было лишь одно слово. Но однажды меня прорвало, и я сказал несколько фраз – импровизация. В зале смех. На следующий раз я еще чуть-чуть добавил, получил аплодисменты и недовольный взгляд. К Лобанову пошли жаловаться, а он сказал: «Раз смешно, то и не мешайте ему». Потом меня ввели на роль Педро в спектакле «Укрощение укротителя». Моим партнером был строгий Иван Соловьев. Во время первого спектакля я крутился как мог, только бы успеть и не забыть выполнить эту мизансцену. Соловьев мне сказал после спектакля: «Ну и наваляли вы сегодня!» А потом, когда я стал уже главным режиссером театра, у нас с ним сложились серьезные творческие отношения. Он играл почти во всех спектаклях, которые я делал. И он же подарил мне свою книгу с надписью: «Помните, что трудно бывает не только вам».

– А как происходил ваш переход от артиста к режиссеру?

– Однажды другой мой учитель, Андрей Александрович Гончаров, мне сказал: «Володя, пора заняться педагогикой. Передавайте опыт и ничего не придумывайте». И я стал ставить этюды, потом отрывки, а потом и спектакли. Мне посоветовал старший товарищ: «Вот вернулась из ссылки Эдда Юрьевна Урусова, княжна, поставьте с ней что-нибудь». И я поставил спектакль «Мать своих детей» по пьесе Афиногенова. Это было время, когда я не задумывался: получится – не получится, правильно – неправильно. Было ощущение смелости и азарта, которое потом ушло. Помните, как в пьесе «На дне» говорят Луке: «Дедушка, какой ты мягкий»? А он отвечает: «Мяли много, вот и мягок». Когда жизнь обминает, начинаешь думать – смогу или нет. В первом моем серьезном спектакле играла Урусова. Она была такая смешная, трогательная и правдивая. Прошло еще время, и однажды ко мне пришли мои товарищи по театру и сказали: «Ну, давай сделаем спектакль какой-нибудь, а то скучно». В начале 1970-х был уже очень болен Лобанов, и театр остался «без руля и без ветрил». Приходили на время разные режиссеры и уходили. Я очень хотел работать. И мне очень помогали люди, которые приняли меня. Они поверили в мои силы, хотя кое-кто и был против. Мария Осиповна Кнебель взялась, потом сказала, что устала, потом пришел Шатрин, за ним Варпаховский, и он скоро ушел. А меня звали в другие театры, в частности Олег Ефремов звал в «Современник». Я чувствовал себя вправе сменить театр, но пришли ермоловцы и сказали: «Давай».

– Но вы же на несколько лет уходила в Малый театр?

– Я поставил в Малом три спектакля по произведениям Бондарева. Мной там заинтересовались и стали говорить, а не пора ли тебе к нам переходить. Я боялся это делать и все время думал: «Ребята, скажите, мол, не отдадим Андреева». Наверное, я многого хотел… Якут сказал: «Мы все пойдем просить, чтобы Андреева нам оставили», – но не пошел. А нашлись люди, которые сразу стали искать, кто придет мне на смену. И появился в Ермоловском театре талантливый Валерий Фокин. Меня периодически вызывали в партбюро и говорили: «Что-то ты долго тянешь. Ты хочешь заниматься искусством? Тогда бери под козырек и выполняй». И в 1985 году я оказался в Малом театре.

– Но в 1988 году снова вернулись в Ермоловский театр. Почему?

– Я понял, что есть люди – дети Малого театра. Например, Юрий Мефодьевич Соломин – дитя Малого театра. И работать в Малом театре должны они. Я стал подавать заявления об уходе, но их не принимали. Соломин мне позвонил и сказал: «Не делайте этого». Но я тогда уже принял решение. Я иногда бываю очень упрямым и неразумным. И ушел. Работал на кафедре в ГИТИСе. В 1988 году со своими выпускниками я решил поставить спектакль «Лев зимой» Голдмана. С этим спектаклем мы поехали в Лондон, играли на сцене Королевского университета, потом в Кембридже, потом в Оксфорде, потом нас пригласили во Францию на фестиваль «Театр без границ», потом были Дания и Польша. И с этим же спектаклем я вернулся в Театр Ермоловой.

– Неприятный вопрос: говорят, что Театр Ермоловой сегодня переживает не самые лучшие времена, не собирает полные залы…

– У нас есть такие спектакли, есть и те, что идут с аншлагом. Например, «Фотофиниш» по пьесе Питера Устинова, «Двенадцатая ночь» по Маршаку. С удовольствием наблюдают зрители наши за спектаклями «Бонжур и до свидания» и «Мы не одни, дорогая». Но это не главное направление театра. Что можно назвать критерием состояния «лучшее время театра»? Заполненный зал? А я считаю, что необходимость полного зала – это примитивная формула. Театру важнее не терять союзников, тех, кто чувствует, как чувствую и думаю я. И таких людей немало. Часто человек, усталый от жизни, хочет получить то, что пережевывать не надо, что можно глотать и забывать. Я размышляю о том, что завтра будет не со мной и даже не с этим театром... Томас Манн говорил, что в театр приходит толпа, а уходит народ. Он идеалист. Сегодня очень многие пребывают в эстетике толпы. Движение к тому, чтобы не потерять базовые ценности, возникает, но робко. Люди хохочут над самими собой. Пожалуйста, но иногда становится жутковато. Конечно, надо ставить то, что зритель смотрит. Не буду спорить и с теми, кто говорит, что не надо в театре воспитывать человека. Но не хочется терять право делиться своей болью, надеждой, умением любить. Для меня важно, чтобы мне не было стыдно за мои спектакли.

– Были же времена, когда на спектакли, за которые не стыдно, собирались полные залы?

– Это было другое время в стране. Я не за возврат к прошлому, категорически нет. Мне однажды сказали, что моя беда в том, что я ничейный человек. Я ни с кем, и надо к кому-то прилепиться, чтоб вовремя помогли. Я всегда обходился без заискивания. Я достаточно удачлив, спасибо судьбе. И в мои 80 лет меня уже не надо защищать. И мне кажется, что задача театрального искусства сегодня – это сохранение основ, борьба с пошлостью достойными средствами. Нужно помогать людям не оскотиниваться. Сегодня время иногда не разрешает ставить классические добротные пьесы – «с сердцем, с мыслью». Это одно из главных моих страданий. Как говорит один из героев в пьесе Леонида Зорина «Невидимки»: «Я не соучастник многого из того, что происходит в сегодняшнем времени. Я выпал из вагона». Я тоскую, что надо думать о том, чем бы удивить зрителя, иначе он не пойдет в театр. А у театра другая задача.

– Чем сегодня живет Театр имени Ермоловой?

– В этом сезоне наш зритель увидит пьесу, которая в Москве еще не шла, – это Теннесси Уильямс, «Гроза», потом мы покажем «Прекрасный сон князя» по Достоевскому и будем репетировать «Красавца-мужчину» Островского с Николаем Токаревым в главной роли. Я предполагаю, что с нами будет сотрудничать Сергей Голомазов. И еще я думаю о новом детском спектакле. Кроме того, нашему театру в этом году исполняется 85 лет, так что нам предстоит провести вечер театра. Мы поручили это делать нашей молодежи. 

Отзывы (0) Написать отзыв

Здесь публикуются отзывы и обсуждения статей.

Сообщения не по теме удаляются.

не видно картинку?

нажмите

код:

Найти

Всего товаров: 0

Последнее видео

все

опубликовано: 26.02.2014

Оттепель (видео)

Последнии статьи

все

Любое копирование материалов сайта без ссылки на первоисточник запрещается.

Яндекс.Метрика